Press "Enter" to skip to content

«Взаимосвязь между идентификациями и идентичностью в анализе вспыльчивого молодого человека*. Вопросы техники» Розина Джозеф Перелберг

infopsychology 0

Взаимосвязь между идентификациями и идентичностью в анализе вспыльчивого молодого человека*.
Вопросы техники
Розина Джозеф Перелберг
(Перевод с английского В.В.Старовойтова)

В этой работе автор проводит различие между «идентификацией» и «идентичностью». Идентификация – это процесс, который протекает в бессознательном и является материалом фантазий. На всем протяжении своей работы Фрейд постулировал текучесть процессов идентификации. «Идентичность», в противоположность этому, является попыткой, совершаемой каждым индивидом, организовать эти конфликтующие друг с другом идентификации для достижения иллюзии единства, которая позволяет индивиду высказывать утверждение «я такой-то» (а не другой). Автор высказывает предположение, что фундаментальная особенность, наличествующая у некоторых вспыльчивых пациентов, является попыткой со стороны индивида, потенциально подавленного крайней текучестью «между мужественными и женственными процессами идентификации», отвергнуть свою женственную пассивную идентификацию для установления «персоны», «идентичности». Техническая проблема в анализе таких пациентов заключается для аналитика в установлении «сдвигов» между процессами идентификации и интерпретации их пациентам. Автор отмечает, что по мере того, как аналитик всё в большей степени становится способен определять внутреннее движение пациента между различными состояниями и процессами идентификации и интерпретировать их, пациент становится в большей мере способен переносить внутреннюю текучесть между процессами идентификации.

Введение

В майском письме 1897 года (вариант N) Флиссу Фрейд описал идентификацию как способ мышления об объектах (Masson, 1985). Этот способ мышления лежит в основании конституции индивида через серии модификаций Я. Это бессознательный процесс, который протекает в фантазии. В ранних модальностях идентификации ментальные процессы протекают на языке тела, таком как проглатывание или поглощение. Индивид конституируется через процесс интернализации и прогрессивной модификации Я через дифференциацию между Я, Сверх-Я и Оно – каждое из которых управляется различными видами регулирования. Эти идентификации, по определению бессознательные, находятся в конфликте с чувством «Я» как центром субъекта, и это одна из ряда революций, совершенных психоанализом в терминах мышления об индивиде. Индивид не является «Я», или, в поэтической формуле Римбауда: «Я – это другой» (in Lacan, 1978, p.17). Таким образом, индивид в психоаналитическом мышлении находится в процессе обмена с другим человеком.
Статьи Фрейда «О нарциссизме: введение» (1914) и «Траур и меланхолия» (1917) ввели этот главный сдвиг в его работе при переходе от теории, которая, главным образом, описывала превратности влечений, к теории, связанной с внутренним миром и идентификациями. Фрейд уже ранее обсуждал роль инкорпорации, посредством которой индивид идентифицирует себя оральным способом с утраченным объектом; образование внутреннего мира происходило через идентификации. Этот ход мысли, однако, может быть прослежен в его обсуждениях Леонардо (1910), случая Шребера (1911) и человека с волками (1918). В «Человеке с волками» (1918, смотрите также Wollheim, 1984) Фрейд обсуждал сдвиг идентификаций в первичной сцене, который оказал воздействие на формирование характера индивида. При обсуждении «Человека с крысами», Фрейд (1909) понимает источник чувств преследования у пациента в отрицании дифференциации между полами и в отсутствии дифференциации между любовью и ненавистью. В этой работе я постараюсь развить то отличие, которое ранее предложила в другом месте, между «идентификацией» и «идентичностью» (1997). Идентификация, как способ мышления, предполагает текучесть между различными позициями и идеями, и присутствует у всех индивидов. Фундаментальное мышление Фрейда по поводу сексуальности на всём протяжении его трудов связано с текучестью между мужественностью и женственностью:
«психоанализ не может пролить свет на подлинную природу того, что на общепринятом или биологическом языке называется «мужественным» и «женственным»: он просто заимствует эти два понятия и делает их основанием своей работы. Когда мы пытаемся далее их разделить, мы видим смешение мужественности с активностью, а женственности – с пассивностью, но это не содействует значительному возрастанию нашего знания (Freud, 1920, p.171).
Лишь в определенных состояниях человек может в большей мере осознавать сдвиги своих идентификаций, как это происходит, например, в сновидениях, когда человеку может сниться, что он находится в разнообразных положениях или обладает характерными чертами, обычно приписываемыми другим людям.
Я полагаю, что, в противоположность этому, «идентичность» является попыткой, предпринимаемой каждым индивидом, организовать эти (по определению) конфликтующие друг с другом идентификации для достижения иллюзии единства. Лишь эта иллюзия дает человеку возможность утверждать – «я такой-то» (а не другой). Связанные с понятием «идентичности» свойства включают «неизменность», «единство» и «осознание того же самого» (Green, 1977, p.82).
Моё различие между идентификацией и идентичностью аналогично различию между индивидом и личностью (Perelberg, 1981). Индивид, по формулировке Фрейда, является де-центрированным, конституированным в структуре Я, Оно и Сверх-Я (Freud, 1923, Freud, 1926). Поэтому акцент делается не на сознательные, а на бессознательные процессы, которые по определению текучи и подвижны. Личность определяется в терминах представлений человека о себе, которые включают представления о собственном теле, о своих характерных чертах, и о группе или группах, к которым принадлежит данный человек (я Смит, или я англичанин). Именно индивидуальность, маска, представляется в терминах «я такой-то» (а не другой) (Mauss, 1938; Middleton, 1960; Parry, 1980).
В этой работе я обсуждаю отличия между «идентификацией» и «идентичностью», «индивидуумом» и «личностью», и рассматриваю некоторые связанные с ними скрытые смыслы, помогающие пониманию материала, полученного из моей клинической практики, следующим образом:
Во-первых, я пришла к пониманию, что у определенных индивидов текучесть процессов идентификации становится подавляющей для рассудка из-за отсутствия различия между фантазией и реальностью. Такая текучесть, действительно, обычна для пограничных пациентов. Я полагаю, что некоторые вспыльчивые пациенты пытаются сковать специфический аспект целого диапазона возникших у них вследствие идентификаций свойств, для установления своей персоны, идентичности.
Во-вторых, я, далее, полагаю, что вспыльчивое поведение может быть попыткой помешать чрезмерной текучести между мужественными и женственными процессами идентификации и избежать осознания глубокого чувства пойманности в западню внутри женской фигуры. Сам физический акт насилия может быть попыткой создания психического пространства в связи с приводящими в замешательство внутренними первичными объектами, запертыми в полной насилия первичной сцене, но, в особенности, в связи с матерью.
В-третьих, эти соображения следует понимать, имея в виду нарциссическую структуру вспыльчивых пациентов, которые пытаются избежать переживания взаимосвязанности. Грин определяет нарциссизм как фундаментальное сопротивление анализу. «Не подразумевает ли защита своей единичности отказ от бессознательного, точно так же, как бессознательное подразумевает существование части психического аппарата, которая живет своей жизнью, подрывая владычество Я» (1983, р.9). Это позволяет высказать предположение, что в то время как большинство невротических индивидов могут воспринимать свою «идентичность» как нечто само собой разумеющееся, это становится серьезной проблемой для пограничных и нарциссических людей.
В-четвертых, я считаю, что у вспыльчивого пациента, по-видимому, происходит переход от «бессознательной фантазии» к «бредовой системе» в ответ на потребность отделиться от внутренних объектов через внешнюю вспыльчивость. Если мы согласны с формулировкой Фрейда, что фантазии о насилии в первичной сцене универсальны, то у некоторых вспыльчивых пациентов эти фантазии, по-видимому, приобрели статус подлинных убеждений.
В-пятых, если вспыльчивость для некоторых пациентов может быть попыткой сковать переживание крайней подвижности внутренних процессов идентификации, тогда я полагаю, что техническая проблема в анализе таких пациентов заключается в установлении и сохранении в памяти сдвигов между процессами идентификации и формулировки их в виде интерпретаций пациентам.
Наконец, я попытаюсь показать, что по мере того, как аналитик всё в большей степени становится способен определять внутреннее движение пациента между различными состояниями и процессами идентификации и интегрировать это понимание в интерпретации пациенту, последний становится способен лучше переносить внутреннюю текучесть между процессами идентификации.
Теперь я попытаюсь исследовать материал вспыльчивого молодого человека, проходившего психоанализ пять раз в неделю, который стал источником некоторых из этих мыслей.

Клинический материал

Главной информацией, которую Карл рассказал о себе на первой консультации, было его особое взаимоотношение с матерью. Карлу двадцать с небольшим лет; его отец бросил мать, когда она была беременна Карлом. Мать вышла замуж, когда он был еще младенцем, и этот мужчина усыновил Карла. Три года спустя у этой пары родилась девочка, а спустя еще два года – вторая девочка. Однако Карл считает, что мать всегда давала ему знать, что он – самый важный человек для неё. В то же самое время, он знает по собственному опыту, что мать не способна терпеть его сексуальность или даже ещё менее способна терпеть его мужские качества. Недавно он признался, что мать имела обыкновение говорить ему, что хотела бы, чтобы он был голубым, потому что такие люди никогда не оставляют своих матерей.
Отец Карла жестоко с ним обращался на всём протяжении его детства и часто бил по голове. Он вспоминает, как боялся отца. Когда ему было 18 лет, Карл решил изучать военные искусства; он считает, что это испугало отца, и тот прекратил его бить.

Аналитический процесс: образцы переноса

На первой консультации Карл задал мне вопрос, который, как он считал, стал для него навязчивостью, и который выражал его озабоченность по поводу природы сексуальности его родителей. Он сказал мне, что родители занимались «садо-мазохистскими играми». Он знал об этом с детских лет, потому что он с сестрой слышали их голоса за дверью спальни. На этой же консультации Карл начал знакомить меня с тем насилием, в которое он ранее был вовлечен. В университете он оказался, вместе с другими молодыми людьми, вовлечен в серьезные связанные с насилием ситуации (он привел пример драки, в которой он и другие молодые люди использовали разбитые бутылки, в результате чего он попал в больницу, где ему на голову наложили 15 швов). У него также возрастало вспыльчивое поведение во взаимоотношении с подругой. На этой первой консультации я отметила возможную бессознательную связь между его вопросом о природе сексуальности родителей и его собственными взаимоотношениями со своими приятелями и подругами.
Прослеживая то, каким образом Карл относился ко мне в анализе, я стала всё более понимать, что всякий раз, когда аналитик его понимал, он пытался убежать от переживания наличия у себя разума. Ему поэтому приходилось на некоторое время исчезать, не приходя на сессии. В начале анализа это выражалось, в основном, в состояниях сна, в которые впадал Карл, из которых его нельзя было пробудить ни посредством звона нескольких будильников, ни посредством обращенного к нему крика матери. Например, он мог в течение недели не приходить на сессии, не осознавая, сколько времени прошло после его последней сессии. Интерпретации, в течение этого периода, постоянно указывали на полный уход как от встреч с аналитиком, так и от тех препятствий, которые Карл неизбежно испытывал во взаимоотношении со мной. Сон Карла не содержал в себе сновидений, и это также истолковывалось как бегство не только от меня, но также от переживания обладания разумом. Карл, также, проводил очень много времени, компульсивно играя в компьютерные игры, где насилие выражалось механическим образом против дегуманизированных врагов.
Карл постепенно обнаружил, сколь трудно было для него сохранять контакт с реальными живыми людьми, так как это вовлекало в себя уровни фрустрации, ярости и ужаса, которые он просто не мог переносить. Однако по мере возрастания его доверия в аналитическом взаимоотношении, его мысли и агрессивное взаимодействие вне сессий стали более ярко присутствовать в его описаниях во время сессий. Иногда он заваливал меня описаниями своего крайне вспыльчивого поведения, что вызывало у меня чувства отвращения, испуга и безнадежности относительно моей способности оказать на него какое-либо воздействие. Стало всё более проясняться, однако, что моя основная функция, по-видимому, заключалась просто в получении этой массивной проекции его тревог и их контейнировании, прежде чем мы могли даже начать понимать их бессознательный смысл. Очевидно, наличие исследовательской группы психоаналитиков было критически значимым в то время в качестве точки отсчета в моем разуме – и в его – так как я часто была в отчаянии, когда находилась с ним одна в приемной. Я также часто размышляла, есть ли у него какое-либо представление о том воздействии, которое он на меня оказывает. На этой стадии я не могла сказать чего-либо большего, кроме слов, что его вспыльчивость, по-видимому, проистекает от его страха в переносе по поводу моего вмешательства. Он отреагировал, сказав, что у него есть пистолет с патронами, которые он хранит дома. Когда он говорил об этом, казалось, что он держит часть себя и меня в заложниках, терроризируемых его потенциальной деструктивностью. В этот момент я серьезно раздумывала о прекращении анализа.
Неизбежно, мои интерпретации коренились в контрпереносе: ему требовалось знать, что он мог меня устрашить, как способ защитить себя от страха передо мной1. Мои интерпретации позволили ему избавиться от пистолета, однако это лишило его власти терроризировать меня; он чувствовал себя потерянным, покинутым и глубоко депрессивным. Для противодействия своей депрессии, он интенсифицировал описания своих криминальных действий. После периода в его анализе, во время которого я последовательно интерпретировала Карлу функцию его криминальных действий как средства дистанцирования от меня и анализа, он смог понять и признать, что для него было легче приходить на сессии после опасных криминальных действий, таких как приобретение и продажа украденных алмазов, которые давали ему чувство всемогущества. Его криминальные действия, таким образом, служили дистанцированию от меня, и хотя у них было много детерминант, одним трансферентным аспектом, несомненно, было желание избегать осмысленного эмоционального взаимоотношения.
Когда он находил себя вовлеченным в отношения с женщиной, Карл впадал в состояние ужаса по поводу вредоносности женщины, её хитрости и перверсии. Его реакцией было бегство от женщины/аналитика/девушки, которое оставляло его с чувством стыда, унижения и смущения. Он занимался криминальными действиями с приятелями, однако затем был охвачен крайним состоянием тревоги по поводу своих гомосексуальных чувств. Он пытался справляться с этими чувствами через вспыльчивость, которая, опять же, вселяла в него чувства испуга и преследования. Эта конфигурация примитивных эдиповых тревог и осцилляций**, из которых не было выхода, присутствовала на многих его сессиях.
В начале анализа у Карла было много сновидений, отображавших его восприятие себя как бесчеловечного, роботообразного, лишенного чувств и мыслей. Ему снилось, что он был компьютером или разного рода монстрами; однажды, в особенности, он был монстром, который распадался на части. В последующем клиническом материале можно определить траекторию, следуя которой, Карл стал способен приносить на анализ образы, которые выражали его ужас утраты себя и попадания в тюрьму, а также его ужас, что им манипулирует смертельно опасная супружеская пара. Я укажу продвижение в его анализе к способности воспринимать себя более гуманным образом.
В начале третьего года анализа он всё ещё говорил о себе как о бесплотной голове, которая ему не принадлежала. Он почерпнул этот образ из пьесы Дениса Поттера, показанной по телевидению, которая произвела на него большое впечатление.
На одной сессии Карл пришел и плюхнулся на кушетку. Он начал рассказывать о пьесе Дениса Поттера «Замороженный Лазарь», которую посмотрел по телевизору. Он сказал, что не может понять, что в данной пьесе столь сильно захватило его внимание. Он не мог всю ночь заснуть, думая о ней. Это было как-то связано с языком. Он смотрел эту пьесу и в воскресенье и объяснил, что её показали по двум каналам. Он рассказал мне её содержание, сказав, что это была научная фантазия, и поэтому она сразу привлекла его внимание. В этой пьесы у мужчины с помощью криогенной технологии замораживается мозг в надежде, что он может быть оживлен много лет спустя, допустим, лет через 400 в будущем. В данной пьесе мозг этого человека был оживлен двумя учеными. Карл сказал, что некое качество языка этой пьесы приковало его внимание. Как будто бы данный язык не был связан с чем-либо ещё, выходя прямо из головы. Это напоминало Карлу его самого, когда он находился в плохом ментальном состоянии. Проблема этого человека состоит в том, что он – всего лишь одна голова, так что его воспоминания, некоторым образом, ему не принадлежат. Он не обладает идентичностью. Он представляет из себя лишь то, что делает с ним эта пара ученых (Затем Карл объяснил, что это мужчина и женщина.).
Я сказала, что он описывает качество, которое может обнаруживать в себе, когда избегает переживания каких-либо чувств, и говорит, исходя лишь из своей головы. Затем Карл сказал, что когда он находится в таком состоянии рассудка – без чувств – то чувствует, что не обладает идентичностью. Его идентичность забрана в такое время другой его частью – «ученым» — который, как он чувствует, осуществляет над ним контроль. Он сказал, что имеется связь между этой пьесой и «Караоке», ещё одной пьесой Поттера, в которой персонаж (автор) считает, что люди вокруг него повторяют строки из его пьес, которые, возвращаясь к нему по обратной связи, повествуют о его собственной жизни. Затем я сказала Карлу о его опыте связи с другим человеком: он также считает, что может лишь повторно находить свои собственные строки. Позднее на этой сессии я также отметила, что здесь также присутствовала тема обладания: обладает ли он мной или же я обладаю им, нет никого, кто может жить собственной жизнью, обладая «подлинной идентичностью» (его термин). Насилие становится его решением.
Затем Карл рассказал мне сновидение: в нём присутствовало три человека, слабый человек, телохранитель и яростный человек, который был способен победить телохранителя. В своих ассоциациях Карл говорил о «великих людях», таких как Рэбин или Кеннеди, которые, тем не менее, находились в столь уязвимом положении. Мы поняли это сновидение как выражающее различные восприятия Карлом себя. За телохранителем скрывался хрупкий человек, который боялся, что будет поражен яростным аспектом себя самого.
Однако в его анализе начало возникать более глубокое трехразмерное переживание себя, когда мы также определили, что именно телохранитель – человек «посередине» — был склонен приходить на сессии. Карл, однако, опасался оставаться с восприятием о себе как о слабом и не защищенном человеке, которого могут убить. В переносе я остро осознавала в то время, что должна держать в уме все эти три его аспекта2. Однако в то время я не могла не отметить, что в этом материале также был сделан акцент на неизбежности смерти. Затем Карл отсутствовал несколько сессий, а когда вернулся, то принёс ещё одно сновидение: он находился внутри склепа, и к нему приближалась пантера. Он испытывал всё более сильный страх по мере приближения к нему пантеры и проснулся в ужасе. В своих ассоциациях Карл вспомнил, что впервые увидел пантеру во время поездки по Вест-Индии с матерью, которая взяла его с собой, когда наносила визит знакомому, который держал пантеру в качестве домашнего животного. На сессии мы смогли понять, что склепом было то место, в котором, как он полагал, он находился в течение той недели, во время которой не приходил на сессии, и что теперь он боялся меня, пантеры, которая представляла для него опасность как представительница внешнего мира. Однако он также боялся, что, подобно знакомому его матери, а также его матери, я захочу держать пантеру в нем в качестве своего домашнего животного.
Это пробудило его воспоминание о фильме «Исчезновение», который, как он мне сказал, был самым страшным фильмом, который он когда-либо видел. В нем мужчина по имени Хоффмэн теряет свою подругу. Она исчезла на заправочной станции, и он искал ее на протяжении трех лет. Всё это время он получал письма от мужчины, в которых говорилось, что это он устроил её исчезновение. Этот мужчина в течение трех лет мучил Хоффмэна такими сообщениями; когда они, наконец, встретились, этот мужчина сказал Хоффмэну, что тот может доставить его в полицейский участок, если пожелает, однако нет никаких следов того, что он ранее совершил. Единственный способ, каким Хоффмэн мог узнать, что ранее случилось с его подругой, так это пройти через такую же процедуру. Он долго и трудно раздумывал; наконец он принял решение, что должен узнать, что же случилось с его подругой. Он принял транквилизатор, который дал ему этот мужчина, и в этот момент он продавал свою участь. Он заснул и проснулся в гробу, похороненным под землей. Быть похороненным заживо – это самое страшное переживание, о котором только можно подумать.
Затем Карл сказал, что не может забыть сцену, которая произошла в легковой автомашине, когда Хоффмэн подружился с фашистом-психопатом, похитителем людей. Хоффмэн смеялся вместе с ним и сказал, что всю свою жизнь поступал так, как это от него ожидалось. Карл не мог забыть эту сцену. Он сказал, что известно, что похищенные люди иногда становятся друзьями со своими похитителями, подобно людям, которые похищаются арабами, а затем возвращаются на Запад сумасшедшими, держа Коран и утверждая, что их похитители, на самом деле, хорошие люди. Карл рассказал мне об американской, голливудской версии этой же самой истории, которую поставил тот же самый режиссер-постановщик, с Джозеф Бриджес в главной роли, и что это была катастрофа. Они изменили конец, так что Хоффмэна спасает (смеется) «Джон Уэйн». Позднее Карл добавил, что, на самом деле, подружка этого мужчины спасла его в тот момент, когда его хоронили заживо.
Я ответила Карлу: мне кажется, тебя ужаснуло в этом фильме, каким образом ты хоронишь себя заживо в постели/гробу. Ты страшишься воспринимать себя либо подобно Хоффмэну, который принимает транквилизатор, либо подобно психопату/убийце, который получает от этого наслаждение, а также радуется, что убил его подругу три года тому назад (анализ). Однако я также считаю, что тебе страшно просыпаться и находить себя в гробу. (В равной степени, я также полагала, что он также страшился, что доверие ко мне было подобно приему снотворного, который приведет его к тому, что он будет похоронен на аналитической кушетке, и, таким образом, обращен в мусульманскую веру (коран), приняв мою сумасшедшую версию истолкования событий.)
Карл был крайне поражен всем сказанным. Он сказал, что смог понять смысл моих слов, однако больше меня не опасается.
Я кое-что добавила по поводу его опасений относительно окончания. Он считал, что версия фильма со счастливым концом была катастрофой, по сравнению с внушающей ужас версией фильма. Он также указал, что Хоффмэна спасла подружка, а не Джон Уэйн. Я полагала, что это свидетельствовало о его смешанных чувствах по поводу мысли, что подруга/женщина аналитик его спасает. Я подумала, что эта сессия была важной. Он сам нашел рассказ и образ, который соответствовал его собственному переживанию двух своих состояний – нахождения в мертвом состоянии и ужаса при пробуждении: желания быть «спасенным», но также ужаса, что его спасает еще одна заманивающая в ловушку /не дающая новую жизнь женщина/мать/аналитик. В конечном счете, страх пары проистекал из страха перед убийцей и гробом, пары, которая отнимала жизнь и которая, в конечном итоге, поселилась внутри него. То, что мне казалось столь важным на этой сессии, так это тот способ, посредством которого мы смогли определить эти различные позиции внутри него: несущую смерть пару и жертву, которую убивают.
Карл пропустил следующую сессию и на сессии в пятницу сказал, что не смог проснуться в четверг. Он не мог понять почему. Он говорил о своем взаимоотношении с подругой, первом реальном взаимоотношении в его жизни, которое, как он чувствовал, изменило его. Затем он говорил о фильме под названием «Вопрос о жизни и смерти», который был одним из самых чудесных фильмов, которые он когда-либо видел. Дэвид Нивен играет летчика военно-воздушных сил во время войны, чей самолет был подбит. Он падает, и смерть идет за ним по пятам. Однако стоял очень густой туман, так что смерть не смогла его найти. Тем временем голос Дэвида Нивена, когда он лежал в госпитале, по радио услышала женщина. Она отправляется в госпиталь, чтобы его найти, и они влюбляются друг в друга. Затем его настигает смерть, и остаток фильма посвящен судебному процессу, на котором Дэвид Нивен защищает себя. Он говорит, что за эти два дня он полюбил, что это не его вина, что смерть не нашла его сразу, и что теперь он нуждается в продлении своей жизни. Судья имеет власть решить, продлять его жизнь или нет. В конечном счете, судья решает позволить ему жить. Это действительно был очень удивительный фильм, добавил Карл. И название было крайне уместным, подлинным «вопросом о жизни и смерти». Я сказала, что он почувствовал, что анализ и аналитик изменили течение его жизни, но что это, в то же самое время, предало его в руки судьи, который должен решить, может ли он или нет продолжать жить (или продолжать свой анализ). Он не уверен, собирается ли или нет судья быть милосердным. Карл сказал, что не привык встречать милосердных людей в своей жизни. Я указала на контраст между «Вопросом о жизни и смерти» и «Исчезновением». Первый фильм выражает способность к любви, второй – деструктивные/фашистские силы внутри него. Я сказала, что, по моему мнению, было трудно находить связи между этими двумя фильмами, этими двумя переживаниями внутри него. Некоторое время он молчал (редкое переживание). Позднее на сессии я сказала: «Знаете, мне кажется, что сегодня вы захотели дать мне знать, что внутри вас также имеется любящая, преданная часть». Он ответил, что эта сессия, действительно, была удивительной!

Обсуждение
Фантазия и представление

Бриттон высказал мысль об отличии между фантазией, представлением и знанием. Он полагает, что представление является деятельностью Я, которое дарует статус психической реальности существующим ментальным выработкам (фантазиям), таким образом, порождая представления. Эти представления могут быть сознательными или бессознательными, но от них нельзя отказаться, пока они не становятся сознательными (1995, рр.19-20).
Я думаю, что эти отличия полезны для понимания моих пациентов, и, в особенности, Карла, бессознательные фантазии которого о первичной сцене обладают статусом представлений. В мышлении Карла также отсутствует дифференциация между жизнью и смертью, и ужас от обнаружения, что он устанавливает идентичность между ними двумя.
В то время, пока он спит в гробу, Хоффмэн не осознает свое затруднительное положение, которое, по моему мнению, включает вопрос, главенствует ли внутри него мужчина (Хоффмэн) или женщина (или утроба матери = гроб). Лишь когда он просыпается, он испытывает ужас, что находится в ловушке внутри гроба, что, в конечном счете, может переживаться в качестве комбинации деятельности родительской пары, не дарующей жизнь: психопатического отца, который совершает убийство, закапывая его в могилу, и заманивающей в ловушку матери, которая не позволяет ему родиться или жить вне её тела и её разума. Гроб также был кушеткой, «подстилкой» его анализа, где, как он опасался, проснувшись, он обнаружит, что попал в подчинение пары, которая совершила убийство в первичной сцене. Мне кажется, что, находясь в состоянии конечного сна без каких-либо сновидений, Карл пытался устранить все репрезентации из своего разума. Дубликатом этому является насилие, где всё это находит репрезентацию (как это выражается в дериватах его бессознательных фантазий в анализе) и должно быть выражено в действии. Я предположила в другой работе, что для Карла ужас в связи с образом несущей смерть пары в первичной сцене связан с тем, что этот образ обладает статусом реального представления (Perelberg, 1995a). Примеры из двух других сессий указывают на путаницу в голове Карла между фантазией и представлениями: на одной из сессий Карл рассказал мне о сериях программ, созданных каким-то человеком, который ранее был уволен из Би-би-си. Этот человек фальсифицировал события, а затем брал у людей по поводу них интервью. Карл привел пример, как этот человек «изобрел» наркотическое вещество, описал его воздействие, а затем брал у серьезных политиков интервью по поводу данного вещества. Люди, которые ранее испытывали к нему уважение, теперь преследуют его в судебном порядке за то, что он водил их за нос. Программа этого человека была столь хорошо продумана, что никогда нельзя было догадаться, что эти ситуации были фальшивыми. Я сказала, что, по моему мнению, это описание вводит важную для него тему относительно границы между тем, что является реальным, а что – вымышленным. Я полагала, что, некоторым образом, мы ещё раньше, на той же самой сессии, затронули эту тему, когда Карл попытался инициировать интеллектуальное обсуждение, что психоанализ думает о символизме, связанном со спортивными автомобилями. Это была фальшивая беседа, по контрасту с его собственными мыслями и страхами по поводу украденной им ранее автомашины – эта путаница между тем, что является реальным, а что – притворным, порождала путаницу в голове Карла, что реально, а что – притворно, в его собственном анализе.
В других сериях сессий Карл рассказал о книге, которую пишет. Это была история о мужчине, которому часто снились сны, и, когда он проснулся, то начал встречать персонажей из своих снов в реальном мире. Они начали вести жизнь, независимую от его сновидений, в столь большой степени, что один из них совершил самоубийство. Это было их попыткой стать реальными личностями, а не просто неким вымыслом, обладать собственной идентичностью. На этой сессии мы поняли это убийство как убийство Карлом своего думающего Я, как выражение запертости в темницу собственного разума, в результате чего он не мог понимать, как кто-либо – он сам – может обладать независимым разумом. Данное убийство становится, парадоксальным образом, попыткой достижения идентичности, которая означает для Карла (и для его вымышленного персонажа) констатацию «я – такой-то». Парадокс заключается в том, что Карл был теперь способен написать этот рассказ, хотя, в то же самое время, это было связано с риском, что он мог воспринимать себя как не связанного с его сюжетом, хотя, в действительности, это был рассказ о нем самом. Подлинная драма Карла заключается в его борьбе, чтобы стать реальным человеком, а не просто компьютером, домашним животным, головой без тела, вымышленным персонажем в руках писателей, ученых, родителей или аналитика.
Я считаю, что путаница между фантазией и представлением присутствует у многих пациентов, которые совершают насильственные действия или пытаются покончить жизнь самоубийством. Эта путаница, например, присутствует у проходящего анализ у Кэмпбелла суицидального пациента, для которого бессознательная фантазия – которая, в ходе изучения данного случая, оказалась идентификацией пациента между своим телом и телом матери – становится «бредовым убеждением» в пре-суицидальном состоянии (1995). Эти акты составляют, по моему мнению, способ мышления. Данную идею можно рассматривать в связи с предположением Фонэги (1991) и Фонэги и Таргета (1995) о неспособности таких пациентов к ментальным действиям и к восприятию себя как отделенного от своего объекта. Внутренние фантазии и внешние факты становятся перепутаны друг с другом. Эта точка зрения находится в согласии с предположением Сонна, что сам акт насилия является подлинно символическим приравниванием (1995), данный аспект также рассматривался Вильямсом (1995, 1998). «Другой» (который у суицидального пациента может быть его собственным телом) становится контейнером нежеланных и вызывающих ужас частей саморепрезентации, и его следует устранить.
Это наблюдение ставит изучение насилия в центр психоаналитических исследований, связанных с пониманием феноменов, которые, потенциально, недоступны символической репрезентации не только вследствие механизмов вытеснения, расщепления, отрицания и отказа, но также потому, что они, в то же самое время, связаны с чем-то глубоко деструктивным в психической сфере, что прорывает способность разума содержать это в себе. Такое предположение поднимает вопросы о процессах, наличествующих в мышлении, и о способности разума знать себя.

Индивид и личность

Фрейд указал на текучесть, которая определяет качество процессов идентификации. Эта текучесть контрастирует с поиском индивидом связной идентичности, чувства сцепленности, чего он лишен по самой природе психического аппарата. Однако лишь чувства безопасности, порожденные привязанностями к объектам обоих полов, защищают индивида от чувства затопления под давлением фантазий и желаний из прегенитальной сферы, потому что они могут затем быть зафиксированы в наборе безопасных объектных взаимоотношений.
Я думаю, что с очень раннего возраста и далее это стало проблемой для Карла, когда он стал приходить в замешательство в связи с отсутствием биологического отца, испытывая насилие по отношению к себе со стороны отчима, а также испытывая замешательство по поводу соблазнительного поведения со стороны матери, что находилось в тайном сговоре с его фантазией, что у него не было отца. Карл пытался справляться с насилием со стороны отчима посредством изучения боевых искусств и вызывании у отчима страха, чтобы больше не подвергаться оскорблениям. В своей фантазии, однако, он также защищал себя от собственного желания (и ужаса от) слияния с опасной преэдиповой матерью3. В тех различных эпизодах насилия, в которые Карл был вовлечен со времени начала анализа, имел место типичный сюжет: зловредный мужчина, по отношению к которому он был переполнен неконтролируемой ненавистью, невинная девушка и он, приходящий ей на помощь. Однако по той или иной причине он не мог ею обладать. В конечном счете, выяснялось, что это происходило из-за её предательства. Трансферентные импликации такого сценария совершенно очевидны.
Однако сильная тоска по отчиму была даже еще более конфликтной, чем его чувства ненависти и враждебности. Лишь недавно он смог рассказать о своем страстном желании заполучить любовь и восхищение отца. Карл вспомнил, как восхищенно рассматривал фотографии совершающего восхождение на гору отчима, когда тот был молодым, питая осознанные мысли о своем желании быть на него похожим, чтобы отчим, также, мог им восхищаться. Такое воспоминание приводит Карла в замешательство, так как оно перемежается с воспоминаниями о том явном унижении, которому он подвергался. Недавно Карл рассказал мне о драке с отцом, когда отец его ударил, и пижамные брюки Карла упали, оставив его обнаженным и в крайне униженном положении перед отцом и матерью, которая наблюдала эту сцену. Он испытывает замешательство при мысли, что отец «получает от этого удовольствие», что такое насилие по отношению к нему приносит отчиму возбуждение. Эта мысль становилась расплывчатой в связи с выражением его собственного желания подчиняться отчиму. Итак, он испытывает смесь любви и ненависти. Карл, таким образом, воспринимает себя ребенком/жертвой сумасшедших родителей, что напоминает наблюдение Лепастьера, сколь часто люди в юношеском возрасте воображают себя детьми сумасшедших отцов (1991).
Насилие является для Карла одновременно попыткой дать жизнь другому человеку, который не связан со смертоносной родительской парой, и, в то же самое время, повторением того отношения, которое он приписывает этой паре. Насилие обладает для него защитной функцией и является попыткой создать личность, не зависящую от его конфликтующих идентификаций, в особенности, от его женственной идентификации.
Такое представление о личности связано со специфическими качествами, которые составляют идентичность: во многих обществах эта идентичность достигается посредством масок, раскраски тела или способов одеваться: я такой-то, бороро, квакиутль, попугай, я мужчина, я упорный. Психоанализ, однако, напоминает нам, что такая идентичность, по определению, является воображаемой. «Я является мнимой функцией, которая вмешивается в психическую жизнь в качестве символа. Мы используем понятие Я точно таким же образом, каким представитель племени Бороро (бразильское племенное общество) называет себя «попугаем» (тотемический символ). Бороро говорит «Я – попугай», а мы говорим «Я – это я» (Lacan, 1978, р.52). Понятие идентичность имеет собственную традицию в психоанализе. Недавно я обнаружила, что мой образ мышления ближе к образу мышления Кестемберг. В одной из своих статей (1963) она высказала предположение, что идентификации и идентичность являются частью одного и того же движения, диалектики между образами и желаниями (р.453)4. Идентичность связана с поиском чувства внутренней связности, в то время как идентификация показывает отсутствие связной внутренней соотносительной системы. Эриксон считал, что «идентификации как механизм обладают ограниченной полезностью» (1968, р.158), и что становление идентичности проистекает из отвержения идентификаций детства. Эриксон, также, отмечал, что юность – это период рассеянной идентичности (которую он позднее заменил концепцией путаной идентичности) как результата отсутствия «уверенного чувства идентичности». Кернберг (1984) использует понятие «рассеянная идентичность» для обозначения слабо интегрированной концепции Я и значимых других.
Фрейд использовал слово «идентичность» 92 раза в своих трудах, много раз подчеркивая взаимосвязь между индивидом и единицей, большей, чем он сам. Типичной иллюстрацией будет иллюстрация взаимосвязи идентичности между индивидом и его тотемом, где идентичность устанавливает связь «абсолютного тождества»5. Тотем представляет богов или (мертвого) отца. Идентичность, в этих контекстах, может быть понята как взаимоотношение отождествления с (мертвым) отцом, которое, в то же самое время, недостижимо. В то время как идентификация предполагает мысль, что «я подобен…», идентичность, по контрасту, стремится к утверждению «я есть». Я высказываю предположение, что в своих трудах Фрейд подразумевает, что идентичность является иллюзией. Такова и моя позиция в данной статье, и она содержит в себе основополагающую критику, которую французская школа психоанализа высказывает в адрес британских теоретиков объектных отношений, то есть, по поводу веры последних, что идентичность можно рассматривать как стабильную и связную. Эта мысль – об иллюзорной природе идентичности – находит поддержку в современных трудах по антропологии.

Вопросы техники
В недавно написанной работе Бэйтмэн говорит о проведенном Розенфельдом отличии между двумя типами нарциссизма (1998), а именно, о толстокожем и тонкокожем нарциссизме, и высказывает предположение, что нарциссические и пограничные пациенты склонны передвигаться между этими двумя позициями. Тонкокожие пациенты хрупки и уязвимы, в то время как толстокожие нарциссисты недоступны и защитно агрессивны. Бэйтмэн полагает, что именно движение между этими позициями открывает возможность для аналитического лечения.
Я нахожу это предположение чрезвычайно полезным и хочу добавить, что очень важно, чтобы аналитик осознавал это движение и принимал его в расчет в своих интерпретациях. Я считаю, что Карл приходит на сессии в такие периоды времени, когда движется между этими позициями – когда находится на перепутье между слабаком и убийцей, как это выражено в его сновидении. Однако постепенно я пришла к пониманию, что для его движений, на языке лежащей под ними фантазии, характерно чередование между попыткой отойти от мира репрезентаций (которые он считает опасными как для себя, так и для других), с одной стороны, к насилию, с другой. Другими словами, происходит движение от пустого пространства к насилию. Пустая страница характеризует его пропуски сессий, в особенности, когда он погружен в сон без сновидений, который я, в конечном счете, стала понимать как попытку создания пространства без препятствий, пространства, в котором он отождествляет себя с идеализируемой матерью, чтобы избежать ужаса от попадания в западню. В этом состоянии Карл пытается отрицать доступность какой-либо репрезентации, как из внутреннего мира (фантазий), так и из внешнего мира (мыслей, для которых требуется вторичный процесс), в попытке достичь состояния нарциссической закрытости. На другом полюсе находится массивный вход в мир репрезентаций (в насилии), который прекращает действовать как репрезентация и достигает статуса представления. Таким образом, происходит чередование между пустым пространством и реальными представлениями как выраженными в насилии. Эти два состояния могут также отражать массивное расщепление между всецело благим миром (пустым) и всецело плохим миром, который требуется разрушить посредством насилия. Я полагаю, что задача аналитика заключается в том, чтобы дать пациенту возможность лучшего осознания этого чередования.
Когда Карл возвращался после пропуска многих сессий (иногда в течение всей недели), он чувствовал себя столь возбужденным по поводу своего достижения, как если бы для него ранее началась новая жизнь. Он уцелел, несмотря на всё то, через что прошел. Временами он был столь рациональным и правдоподобным в своих объяснениях, что я могла видеть, как «следую» за его рассуждениями и забываю о собственных чувствах и мыслях, которые были у меня во время его отсутствия, так что в такое время анализ действительно прекращался. Когда Карл возвращался, я, также, чувствовала, что мы нечто сохранили. Всё в большей мере я начала понимать, что должна сохранять в уме движение между этими двумя состояниями (наличия анализа и его отсутствия на сессиях) и чистых страниц тех сессий, на которых он отсутствовал. Я должна была держать в уме, что он хотел не принимать во внимание, и пытаться поймать движение различных идентификаций между сессиями – а не преходящую идентичность – «Я – такой-то» (а не такой) – как он часто говорил: «Я не вижу никакой причины, почему не смогу продолжать приходить на сессии теперь». Или: «Я не вижу никакой причины, почему София и я не можем продолжать общаться столь же хорошо, как мы это делали прошлый уикэнд».
Я всё более начинала понимать, что его ужасала связь между этими двумя состояниями. Данный ужас приводил его в замешательство, оставляя с чувством отсутствия какого-либо контроля. Мои интерпретации начали сосредотачиваться на этой связи между присутствием и отсутствием, миром и тишиной, мужественными и женственными идентификациями, преследователе и преследуемом, написанными страницами и пустыми пропусками сессий. Подтверждение данного паттерна происходило постепенно и получало своё оформление как в сновидении относительно склепа, так и в его отклике на фильм «Исчезновение»: они были репрезентацией его мира, в который он ранее удалился, и пробуждение из которого было столь наводящим ужас.
Карл всё в большей степени становился способен самостоятельно определять эти осцилляции и становился, например, способен соотносить свою неспособность приходить на сессии с чем-то таким, что ранее испугало его на некой особой сессии. Я думаю, что теперь он меньше боится своих осцилляций между идентификациями и всё в большей степени становится способен о них говорить, как в описании чувства стыда перед обоими родителями. В другом случае он смог рассказать, что в течение уикэнда испытывал скоропреходящую мысль, что его девушка обладает некоторыми мужественными чертами, не испытывая особого страха преследования от этих мыслей.
Психоанализ всегда характеризуется индетерминизмом, возможно, потому, что явления столь сверхдетерминированы, что многие различные фантазии неизбежно связываются с симптоматологией пациента. Психоаналитическая задача заключается в последовательном «связывании» аффектов, образов и слов по мере того, как они выражаются и переживаются в переносе и контрпереносе, чтобы, таким образом, могло конструироваться предсознательное.
Индивид, таким образом, помещается в цепь взаимодействия в связи со своими внутренними и внешними объектами. Ранее я высказала предположение, что фундаментальной заботой Карла в анализе является регуляция его дистанции от аналитика (Perelberg, 1995b). Теперь я могу это понимать как репрезентацию его конфликта по поводу вхождения в цепь взаимодействия, то есть, в конечном счете, как саму силу инстинкта жизни. Именно неспособность Карла принимать участие в этой системе обмена обрекала его на смерть, на его гроб. В его анализе нам удалось подступиться к репрезентациям его закрытости, что, по определению, указывает на его прогрессивное вхождение в символическую сферу.